«Блаженны миротворцы, ибо
они
будут наречены сынами
Божиими».
(Евангелие от Матфея 5:9)
Прошел ровно месяц с того дня, как греческий балкер IOLCOS GLORY вышел из вьетнамского порта Вонгтау и взял курс
на Канаду. Интернациональный состав на борту пестрил наречиями, но в рабочие
моменты все вынужденно переходили на ломаный английский. Перебросившись за
завтраком приветствиями, моряки занялись каждый своим делом. Позади остался
казавшийся бескрайним Тихий океан, кильватер за кормой отмерял последние мили.
Сегодня судно миновало берег Соединенных Штатов, вошло в территориальные воды
Канады и до конечного пункта назначения — Ванкувера — оставались считанные часы.
Наступал новый день — неласковый, серый, как бывает в ноябре на этих широтах.
Над водой тревожно перекликались чайки и изредка проносились черные бакланы.
— Быть шторму, — кивая на стаи птиц, предрек исходивший мир водными тропами
моряк-филиппинец, — вон как среди дня ринулись в сторону берега.
Затем он испытующе посмотрел на русского электромеханика:
— Корнев, тебя зовут Ярослав, так ведь?
— Так, — глядя на береговую полосу вдалеке, ответил русский.
— Давно ходишь?
— Скоро пятнадцать лет, — теперь в речи механика слышался выраженный
акцент.
Молодой матрос, один из троих русских на борту, полюбопытствовал, какими судьбами
Корнев попал на балкер.
Сидевший на корточках рядом с траповой лебедкой Ярослав поднялся, расправил
крепкие плечи и туже затянул шнур капюшона. На балкер он попал по контракту,
было это логическим завершением того, что с ранней юности вся его карьера была
связана с судами, с морем.
— Вырос на воде. На Волге. У отца была лодка, потом вторая. Еще мальчишкой
решил, что суда — это мое. После армии окончил высшую мореходку, так и попал на
флот.
— Жалеть не приходилось? — ежась от ноябрьской промозглости, матрос
последовал примеру электромеханика и надежнее затянул капюшон.
— Не приходилось. На воде, земляк, скорее, холодно и сыро, чем тепло и
сухо. Но другой участи я себе не желаю.
В светлое время суток на палубе обычно можно было видеть только матросов
или, как их чаще называют на балкерах, палубных рабочих. А те, кто работал в
нижних отсеках, поднимались сюда лишь изредка — в нерабочее время вдохнуть соленый
морской воздух или посмотреть закат.
До заката было еще далеко, но гнетущее чувство пустоты в груди заставило
Ярослава подняться на палубу. Здоровье его никогда не беспокоило, с юности он был
закален, прошел суровую мужскую школу, а сейчас не то боль, не то фантом боли
давил на сердце.
На днях Ярослав отметил день рождения, тридцать девятый по счету. Пользуясь
случаем, в тот день прямо на борту филиппинцы поджарили на мангале лосося,
устроив таким образом русскому коллеге скромный праздник и пожелав хорошего
здоровья и счастья.
Ярослав вспомнил, что давно не отмечал свой день рождения дома. Он
посмотрел на линию горизонта — где-то там, по ту сторону океана, на запад от
пролива Хуана де Фука, была родная, русская земля. Должно быть, там сейчас так
же серо и ветрено, подумал Ярослав.
Молодой матрос намеревался было закрасить местами проступившую ржу на
капитанском мостике, но, лениво осмотревшись, плотно закрыл банку с краской и
удалился. Вернулся он почти сразу и в оправдание собственной нерадивости
подтвердил прогноз филиппинца, сообщив, что на карте погоды — срочное штормовое
предупреждение.
— Так ведь здесь по-другому не бывает. Всегда хоть немного да штормит, а в
это время года и подавно, — невозмутимо объяснил Ярослав. Вдохнув полной
грудью, он расстегнул молнию куртки и опустил капюшон. Ветер растрепал длинные,
волнистые пряди, выбившиеся из стянутого пучка.
— Да, Тихий океан не очень-то балует нашего брата. Если что, крутой нрав
покажет немедленно. Вон и теперь погода меняется на глазах, — поддержал его
филиппинец и уставился на вздувающиеся волны. Он натянул на лицо самодельную черную
повязку с тремя прорезями — для глаз и рта. Этим он не отличался от остальных
филиппинцев, имеющих страсть обвязываться всякими разными тряпками и в жару и в
холод.
Балкер подошел к устью пролива Хуана де Фука. Здесь ему предстояло
дожидаться лоцмана для следования в канадский порт. Тем временем ветер усилился
до штормового. Раскачивающееся судно окружил серый туман. Два природных явления,
казалось бы, взаимоисключающих, разыгрались над водной стихией.
— Сколько там еще до Ванкувера, Корнев? — матрос бодрился, пытаясь побороть
приступ морской болезни.
— Двенадцать часов. Но это по графику. Теперь, ясное дело, больше. Океан,
знаешь ли, не только пляж и солнце. Но выше нос, юнга! — Корнев похлопал
земляка по плечу, хотя понимал, что дело принимает серьезный оборот. Затем он
поспешил в машинное отделение — надо было осмотреть оборудование и обойти
служебные помещения, там при такой качке могли произойти сбои в
электроснабжении. В это время по общесудовой связи был объявлен аврал и дана
команда приготовиться к экстренным мерам.
Опасения Ярослава были не напрасны: от частых колебаний судна в одном из
отсеков оборвались поршневые втулки. С оглушительным грохотом три металлических
монстра в полторы тонны каждый катались по днищу и, ударяясь друг о друга,
увеличивали амплитуду движения. Одна из втулок добралась до лицевой панели
генераторных секций главного распределительного щита и начала стучать в такт
шторму по генераторным автоматам. Это могло надолго привести к обесточиванию
питания, а значит, и к остановке главного двигателя. Ярослав был знаком с
печальной статистикой случаев, когда суда терпели крушение именно по этой причине.
Мгновенно окинув взглядом пространство отделения, он захватил рядом
стоявшие клинья, в которых втулки транспортируются, и обездвижил ими ту,
которая больше остальных угрожала распределительному щиту. Ярослав бросился к
следующей втулке и вдруг почувствовал резкую боль в левой голени. «Только этого
не хватало!» — упрекнул он себя за неосторожность, но боль тут же исчезла, и
руки изо всех сил продолжали работать. «Готово», — воздух резким толчком
вырвался из груди. Ярослав попытался выпрямиться, но потерял равновесие и
рефлекторно ухватился за ближайший поручень. Взгляд его метнулся под ноги —
там, слева, вместе с острой болью теперь ощущалась пустота. Носок левой ноги
был повернут назад, под ногами — кровавые разводы, а сзади, совсем рядом,
раскатывалась последняя втулка, готовая смести любое препятствие на своем пути.
Только теперь Ярослав понял, что произошло: когда он пытался закрепить вторую
втулку, третья, все еще катаясь по днищу, задела ногу.
— Проклятье! Помогите же кто-нибудь!
Это был крик отчаяния — Ярослав осознавал, что шансов быть услышанным у
него нет. В глазах потемнело. Вцепившись в поручень, он жадно глотал воздух. А
еще надо было выбраться из отсека за помощью. Отяжелевшее тело не слушалось.
Ища опоры и превозмогая боль, он направился к выходу. Теперь преодолеть бы эту
лестницу. Он опустил правое колено на ступеньку, руками ухватился за перила и
снова почувствовал острую боль. Она нарастала, становилась невыносимой,
парализуя его попытки сдвинуться с места. Сердце глухо забилось где-то в горле,
и он безжизненно рухнул с лестницы.
***
— Он без сознания, сэр, — доложил прибывшему в машинное отделение капитану
вахтенный механик. Обнаружив русского, он передал информацию о случившемся
старшему на центральный пост, а тот — капитану. Как ни старался филиппинец
отогнать от себя приступ паники, руки его тряслись, как от электрошока. Кое-как
он перетянул ногу пострадавшего жгутом и стал тереть ему виски просроченным
аммиачным раствором.
— Дело
серьезное, — старший механик посмотрел на капитана.
Капитан нервно промокнул испарину на лбу и рывком расстегнул ворот.
— Вижу, что серьезное. Но с такой ответственностью нам не справиться. Мы
просто не рассчитаемся до конца дней!
— Он не дотянет до Ванкувера...
— Не дотянет?! — взорвался капитан. — Еще неизвестно, кто будет отвечать за
то, что не дотянет! А то, может, и вместе сядем — за халатность, за
несоблюдение техбезопасности, да мало ли за что!
— Вы считаете… считаете, если мы привезем его в Ванкувер мертвым, это
снимет с нас ответственность?
— Молчать! — капитан резко развернулся и ушел. По лестнице сбежал русский
матрос. Глаза его округлились, лицо побелело, как полотно, руки разжали
поручень.
— Ну какой идиот набрал на судно этих салаг! — выругался механик, удерживая
матроса.
Через несколько минут капитан вернулся с документами Ярослава Корнева и
приказал механику связаться с берегом. Затем он попросил чего-нибудь сердечного
— для себя, а дальнейшее управление судном было передано второму капитану.
***
На базе Северо-Западного подразделения Береговой охраны США тоже было
неспокойно: пилоты следили за метеопоказателями, в ангаре техники осматривали
вертолеты, дежурные спасатели проверяли состояние экипировки.
— Ну что, сегодня можно расслабиться? — белозубый красавец Грег повесил тяжелый
спецжилет и присел на край бетонного порога.
— Твои бы слова да богу в уши, — совсем юная Мэгги оглянулась на настенные
часы, — а то ведь может статься и наоборот.
— Ясное дело, что может.
Время близилось к концу дежурства.
— Привет, мама, — Мэгги ответила на телефонный звонок и села рядом с
Грегом. — Ты в порядке? Опять что-то приснилось? Ну мало ли что может
присниться, мама! Тебе ведь нельзя волноваться. У нас погода нелетная, так что,
думаю, через пару часов увидимся. Я люблю тебя!
Она положила телефон в нагрудный карман и плотно запахнула куртку.
— Как жена, Грег? Говорят, ваш первенец на подходе.
— Так точно. Первенцы. Узист напророчил двоих! Девочки, — Грег сверкнул
обаятельнейшей улыбкой.
— Здорово! Поздравляю! — обрадовалась Мэгги, выглядывая из-за громоздкого
ворота.
«Давно так не штормило, как бы не надуло какого-нибудь сюрприза», — допивая
кофе и глядя в окно на беснующиеся волны, рассуждал про себя человек в форме
офицера — старший пилот Дэвид Брайант. В тот день из-за погодных условий
пришлось отменить два вылета. К счастью, учебных. Брайант внимательно следил за
показаниями монитора, когда поступил радиосигнал. Радист докладывал, что в
устье Хуана де Фука на балкере срочно требуется медицинская помощь.
В кабинет Брайанта немедленно была вызвана дежурная команда: второй пилот
Джефферсон, доктор Кеннеди, спасатель Грег Пэрри и оператор Мэгги Вилсон. Все четверо
выстроились перед командиром, готовые выполнять приказ.
— Нас ждут в канадских водах на долготе Неа Бэй. Надо снять моряка с украинского
судна. Сигнал поступил из Сиэтла, а в Сиэтл – из Виктории. Радист предупредил,
что связь постоянно прерывалась и у звонившего был сильный акцент. Понятно было
не всё, но ясно одно — состояние пострадавшего тяжелое. Похоже, черепная
травма. Канадцы им отказали — слишком рискованно. Напомню, это и наше право.
Брайант снова посмотрел на монитор.
— Но тогда человек погибнет, — продолжил он уже совсем некомандным тоном.
Он замолчал, дав подчиненным время на размышление, и посмотрел на Мэгги.
Лицо ее было исполнено решимости, это передалось командиру:
— Ну что, рискнем?
— Поехали! — ответ экипажа был уверенным и почти одновременным.
Через несколько минут, преодолевая жесточайшую турбулентность, вертолет Береговой
охраны поднялся над проливом Хуана де Фука и полетел в направлении открытого
океана. Жуткий туман, будто смертельный саван, полностью лишал человеческий
глаз ориентации. Вместо этого — ощущение изоляции от внешнего мира,
безысходность. В условиях видимости 2 500 футов весь расчет делался на приборы
панели управления.
— Послушай, Грег, сколько в твоей практике было случаев с черепными
травмами? — начал свой инструктаж Кеннеди.
— Были, док. Но я готов к новым знаниям!
— Мы должны обеспечить парню неподвижность, особенно если там поврежден и
позвоночник, понимаешь?
Грег понимал. За шестнадцать лет работы спасателем он повидал многое, но
продолжал внимать рекомендациям — не исключал, что в экстремальных условиях
упустит какие-то детали собственного опыта, тогда наставления доктора и
пригодятся. Разговор прервался усилившимся ревом двигателя, вертолет затрясло и
занесло настолько, что продолжить полет, казалось, было невозможно. Встречный
штормовой ветер разорвал зловещие облака, и внизу, сквозь редкие просветы, было
видно, как взмывают гигантские волны, пытаясь поглотить друг друга. Полчаса над
проливом превратились в бесконечность.
«Если ад существует, то это он... Утрата всякой видимости, движение
без цели, в никуда...» — ощутив толчок в
груди, Грег затаил дыхание. Затем, борясь с собственным малодушием, упркекнул
себя: — Что с тобой, Грег? Ты не имеешь права на страх. Не имеешь права! Но это
еще не всё — ты должен встряхнуть и эту девочку».
Мэгги понимала, что сейчас улыбка Грега означает лишь поддержку. На лице
девушки уже не было той боевой готовности. В памяти еще были свежи все
подробности недавней гибели при похожих обстоятельствах ее двух товарищей во
время спасательных работ на Гавайях. Темные, «под мальчика» стриженые волосы
выбились из-под шлема, и теперь она еще больше походила на ребенка.
В наушниках послышался голос Брайанта. Он докладывал на берег, что вертолет
приближается к месту назначения. С берега экипажу сообщили, что в Неа Бэй
порывы ветра достигают девяноста одной мили в час и проводить спасательную
операцию — все равно, что спорить со здравым смыслом.
— Еще не поздно вернуться, решение за вами, — объявил Брайант.
— Летим дальше, командир, — последовал однозначный ответ и в этот раз.
Разворачивалась неравная схватка со стихией людей, для которых чувство
долга превыше всякого расчета и привычной логики. Всем им не понаслышке была
известна цена человеческой жизни и присуща порой неоправданная
самоотверженность. Когда Мэгги спрашивали о том, что привело ее в эту неженскую
профессию, она отвечала, что всегда хотела помогать людям, попавшим в беду. И
теперь, когда эта возможность представилась во всей ее сложности, больше всего
девушка боялась оказаться бессильной.
Сменился звук двигателя.
— Мы на месте! — объявил Брайант.
Уменьшая радиус, вертолет кружил над предполагаемым объектом, одновременно
снижаясь, пока сквозь рассеивающийся туман не показался балкер — не украинский,
а греческий, шедший под панамским флагом.
— Дьявол! — выругался Брайант, когда стало видно, в каких условиях придется
работать. Судно водоизмещением под девяносто тонн кренилось то с борта на борт,
то с кормы на нос, как бумажный кораблик; гребной винт хвостовой части рассекал
воздух над поверхностью воды.
Поступила команда приготовиться. Вертолет продолжал снижение, пытаясь
задержаться точно над объектом.
— Готово?
— Готово, командир! Пошел! — хрупкие руки Мэгги быстро и точно справлялись
со спусковым устройством. Отвечала она чётко и отрывисто, но спокойно – здесь
эмоции могли сослужить плохую службу.
Моряки на судне увидели, как над их головами завис трехцветный HH-65 Dolphin и по сброшенному
канату к ним приближается человек в оранжевом с носилками в руке. Это был Грег.
— Левее! Еще левее, правее... — Мэгги давала команды пилоту, наблюдая за
положением Грега над палубой. — Отлично! Стоп!
Коснувшись ногами опоры, Грег едва удержался в вертикальном положении. К
тому времени моряки успели вынести пострадавшего на палубу. Хорошо это или
плохо, было пока неизвестно. Оставалось надеяться, что не навредили.
Сопротивляясь инерции, Грег подбежал к носилкам с обездвиженным телом.
— Что за дьявол! Что это?! — первое, что бросилось в глаза, — лужи крови,
такие, что после увиденного подобные сцены в фильмах ужасов больше не казались
вымыслом. Грег никогда не боялся вида крови, но тут совсем некстати всё поплыло
перед глазами. Он сделал несколько глубоких вдохов. Отпустило. Затем осторожно
подтянул окровавленную штанину на ноге пострадавшего. Нога была оторвана ниже
колена и держалась лишь на мягких тканях, из мышечной массы выступала перебитая
кость и, несмотря на наложенный жгут, пульсируя, струилась кровь. Филиппинец и
русский матрос вызвались помочь Грегу переложить товарища на носилки, но спасатель
отказался — сейчас он должен был все сделать сам. Действия его были отлажены и
точны.
— Подъем!
Канат поднял носилки над палубой, перенес их на надводное пространство и в
следующую минуту доставил на борт вертолета. Когда подняли Грега, вертолет
немедленно набрал высоту, скорость и скрылся в тумане.
— Проклятье, жгут слабоват! У парня почти нет пульса, — нервничал Кеннеди,
пытаясь туже затянуть наложенный филиппинцем жгут. Кровь продолжала заливать
днище вертолета алыми струями. — Кто знал, что здесь будет такое кровотечение!
Нашими инструментами не отделаемся. Да и перевязочного материала не хватит...
— Вот тебе и украинское судно, и черепная травма! — бросил Грег,
отстегиваясь от каната. — Да уж, слабая радиосвязь плюс сильный акцент – и мы
имеем то, что имеем.
Кеннеди вопросительно поднял глаза на Грега. Тот осмотрелся, снял рукоятку
с подъемника, протолкнул ее под жгут и, стиснув зубы, повернул.
Это на минуту привело моряка в сознание, грудь его высоко поднялась, лицо
исказила боль, он стал кричать о помощи. Крики его были слышны сквозь
раскатистый грохот мотора. Мэгги сморщилась от сострадания.
— У нас есть что ему уколоть, док? — спросил Грег.
— Не выдержит, у него и без того низкое давление...
Оба напряженно прокручивали в мыслях варианты дальнейших действий.
— Черт! Раствор уходит под кожу, — Кеннеди предвидел это. Из-за
турбулентности игла выскальзывала из вены.
Он вставил иглу в вену другой руки. В это время второй пилот вел переговоры
с берегом, откуда сообщали, что доставить пострадавшего в Ортопедический центр
Сиэтла наземным транспортом невозможно — трассу завалило деревьями, мост на
Сиэтл закрыт, а вертолетом в такой шторм не добраться.
— В любом случае, везти его куда-то бессмысленно по времени — кровь нужна
или сейчас, или уже никогда, — решительно заключил Кеннеди.
— Вызываем на базу скорую и отправляем его в больницу Порт-Анжелеса. Как
вам такой план, док? — предложил Брайант.
— Идет, командир!
Попутный ветер сократил время полета вдвое. Бригада медиков была уже на
базе. Когда скорая исчезла за воротами и вой сирены растворился в порывах
ветра, Грег еще какое-то время стоял неподвижно, пытаясь осмыслить
произошедшее. Его оранжевый комбинезон теперь был больше алым — в крови были
руки и лицо.
— Как ты? — он тяжело опустился на ступеньку рядом с Мэгги.
В ее кармане опять глухо завибрировал мобильник.
— Привет, мама. Прости, что не позвонила. Я... Я в порядке, просто немного
устала. Да, конечно. Ты тоже отдыхай, мама.
Мэгги посмотрела на Грега.
— Спрашиваешь, как я? Не верится, что это было не кино... Только бы не зря,
— она сняла шлем, небрежно провела ладонью по взмокшим волосам и, прислонившись
к стене, закрыла глаза.
***
То далеким эхом, то совсем рядом раздавались звуки — торопливо-повышенные
тона, обрывки речи, металлический звон. Где он? Кто эти люди? О чем они
говорят? На мгновение он ощутил себя в ином измерении — высоко над собой, над
всем земным. Затем память перенесла его к роковым эпизодам дня. «Я умираю?» —
это был не страх, а, скорее, лишь вопрос. Однако важнее вопросов он не помнил.
«Смерть. Нелепая смерть...» В его сознании возник неведомый мир с непонятными
суетливыми существами. Он приблизился к собственному телу и теперь отчетливо
видел происходящее — оно то отдалялось, то приближалось, а сам он продолжал
безвольно парить под потолком, утратив чувство времени. Затем взору открылось
бесконечное, пронизанное необыкновенным белым светом пространство. Вдруг совсем
рядом появился Женька, друг детства. Женьке было восемь, когда он утонул в
Волге на глазах у деревенской детворы. Теперь он был жив и счастлив. Женька
помахал ему — то ли в знак приветствия, то ли прощания — и исчез.
Он частями ощутил окаменелые руки и лицо — боль стихла, а собственный стон
звал назад, в реальность. Кто-то над ним склонился. Хотелось открыть глаза, но
веки не слушались.
— Кто вы? — смог выговорить он.
— You’ll be ok…[1]
— едва удалось разобрать. Стало ясно и другое — на его языке здесь никто не говорил.
Снова он оказался вне тела, по-прежнему не было боли, лишь ощущение
собственного «я». И это «я» было готово кричать от одиночества, как вдруг
совсем близко послышался голос — высокий мужской или низкий женский, но очень
мягкий и мелодичный. «Кто это? Ангел? Говорят, в ином мире душу встречает
ангел. Ангел-хранитель». В полузабытьи он почувствовал, как прохладная ладонь
легко коснулась его руки.
— Не хвилюйтеся, усе буде гаразд...[2]
— сказал голос.
«Разве это не украинский язык? Почему со мной говорят не по-русски?» Он с
трудом разомкнул веки, перед ним стоял размытый женский силуэт в медицинской
одежде.
— Вы украинец?
— Русский, — прошептал он на выдохе и снова застонал.
А «непонятные существа» чудодействовали над его серым телом, пытаясь
удержать в нем жизнь.
Наконец, монитор зафиксировал нужное давление.
— Отсканируйте все органы, и к операции немедленно, — несвойственным ему
тоном приказал хирург-ортопед Томпсон.
Если Томпсон переходил на распорядительный тон, это всегда значило одно —
случай критический и счет идет на минуты.
«Ангел» исчез. Персонал расступился перед каталкой с тяжелым пациентом,
взгляд его обреченно устремился в проносившийся потолок. Перед глазами мелькали
замысловатые геометрические формы, образованные перекладинами между стен. Было
странно осознавать, что все это он, возможно, видит в последний раз.
Часы над дверью операционной показывали без четверти четыре. Дня или ночи —
Ярослав не знал.
Доктор продолжал говорить, но Ярослав его не понимал. Что они собираются с
ним делать? Будут спасать, чтобы доживал в инвалидной коляске? Он больше не
сможет выйти в море и станет обузой? Напрасно он пытался вспомнить нужные слова
— весь его английский сводился к специальным техническим терминам да к простым
бытовым фразам.
— Don’t take my leg... Please don't take my leg![4] — вырвалось, как мольба.
Рука анестезиолога сочувственно коснулась его плеча.
***
...Ресницы дрогнули от яркого света, но просыпаться не хотелось.
— Слава! Слава, вы после операции, — теперь уже по-русски, но все так же
по-ангельски заговорил знакомый голос. — Не волнуйтесь, все уже позади.
— Позади... что?
Сейчас он не мог понять происходящего, и Наташа, конечно же, об этом знала.
Но она почти всегда говорила эти слова пациентам после операции — так было
спокойнее и им и ей.
— Что? Что позади?
Глаза искали ответ во взгляде «ангела». Похоже, милый голос что-то
недоговаривал.
— Доктор вам все объяснит, а я могу лишь сказать, что сегодня вы родились
снова, — добрый прищур карих глаз внушал доверие, хотя лицо по-прежнему
скрывала маска.
— Кто… кто вы?
— Я Наташа, операционная сестра. Скоро у вас восстановится память, и вы
вспомните, что мы уже знакомы. Но сейчас вам лучше отдохнуть.
В палату вошел доктор Чанг и склонился над ним:
— Как он?
— Легкие — чистые, дыхание — семнадцать, давление — восемьдесят пять на
шестьдесят, пульс — семьдесят восемь, температура — тридцать семь и две.
Чанг провел по его рукам каким-то предметом.
— Вы чувствуете прикосновения? — перевела Наташа вопрос доктора.
— Да...
Затем Ярослав ощутил предмет на правой стопе.
— А здесь?
— Тоже...
Чанг ушел.
— А левая? — он посмотрел на Наташу. — Что с моей ногой?
Он попытался приподняться над кроватью, чтобы рассмотреть под покрывалом
очертания левой ноги. Постнаркотическое возбуждение то удаляло его от
реальности, то возвращало.
— А вот этого вам делать не нужно, у вас и без того сейчас давление
понижено, — Наташа заботливо опустила его плечи на подушку. — Кусочек льда
хотите?
— Что с моей ногой? Он не спросил о левой ноге...
— Все хорошо, не волнуйтесь.
Голова болела тупой болью, его снова потянуло в сон.
— Слава, это Чарльз Томпсон, ваш хирург, и Сьюзен Фэррис, ассистент доктора
Томпсона, — объяснила Наташа.
— Не вижу в глазах огонька оптимизма! А на операции был просто молодец, —
прошептала Сьюзен и улыбнулась.
Наташа сообщила Томпсону о состоянии пациента, после чего Томпсон сел за
свой стол и вскоре протянул ей длинный список назначений.
— По вашей просьбе мы не ампутировали ногу. Но окончательные выводы делать
будем еще не скоро. Спокойной ночи, — Томпсон был краток.
День пятнадцатое ноября две тысячи шестого года отсчитывал на тихоокеанском
побережье Америки последние минуты.
***
No comments:
Post a Comment